Зона 51 - Патрик О`Лири

дар находиться одновременно и снаружи, и внутри, – я бы увидел мужчину, который стоит неподвижно, но при этом гудит, как огромный колокол, дрожит и звенит от боли, что пронеслась по всем нервам и затронула всех части тела.

Вот что я чувствовал.

Но увидел другое. Увидел я белый трос, что извивался вокруг моей бывшей, как веревка, и тянулся через улицу в руки самого странного создания, что я когда-либо встречал. Оно стояло, прислонившись к кирпичной стене под гигантским лицом азиатки, упираясь, будто перетягивало канат.

Пухлое и белое существо – будто толстый ребенок, объевшийся мороженым. Оно, собственно, и состояло из ванильного мороженого. Не желтовато-белого, а бело-белого. Маленькие черные тюленьи глазки. И хотя рта у него не было, я откуда-то знал, что оно улыбается – беззубой и безротой улыбкой. Верх его плоской головы был вогнутым, как чаша, и обеими белыми руками оно тянуло и крутило белый трос. Тут я увидел, откуда этот трос выходит. Из него. Это и было оно. Или, вернее, его хвост.

Я подошел к существу и почувствовал жуткую вонь. Будто кто-то умер – и никто не стал хоронить.

«Что ты делаешь?» – подумал я.

«А на что похоже? Делаю ей больно»

«Почему?»

«Потому что она сделала больно тебе».

«Хватит, – сказал я. – Так уж делают люди».

«Не я. Мне никто не делает больно. Меня зовут Рудистайноги. Боль – моя профессия».

Я ударил ребром ладони и вдруг сумел перерубить трос. От шока на его лице, когда он потерял равновесие и шлепнулся на улицу, стало приятно. Разорванный белый трос в его руках змеился в воздухе, будто шланг со включенной водой. Потом эта длинная белая пуповина втянулась обратно в тело женщины, вошла в ее пупок и пропала. Она упала на колени и ее стошнило. Над ней склонился ее любимый.

– Как ты это сделал? – обиженно спросил Руди, потирая хвост, вернувшийся к своему обычному размеру. – Кто тебя научил?

Я еще не видел, как они уходят, поэтому с изумлением наблюдал, как он растворяется в воздухе, будто пятно белой краски, а потом пшик – пропал.

А я опять стоял в темной спальне.

Он оставил за собой вонь тухлятины. От Руди всегда воняло. Наверное, так сочатся наружу темные эмоции, что он впитал. Но когда я однажды спросил, он ответил: «Я слишком много времени провел в мире. Он меня пропитал».

Забываемое – 1972

Может, есть и что пострашнее, чем голос в голове, который становится пухлым привидением, которое душит людей длинным белым хвостом, но тогда мне в голову ничего не приходило. Я рискнул и заговорил с пустой комнатой.

– Это мое воспоминание, – сказал я. – Я тогда вернулся домой в увольнение и случайно застал свою девушку на свидании.

– Да, – раздался голос из чулана.

– Я это забыл. Тогда мне впервые стало плохо.

– Имеешь в виду, тогда ты впервые ушел в запой.

– Наверное, я напился, вот все и вылетело из головы.

– Нет, – сказал Руди. – Это я забрал.

– Воспоминание? Как?

– Я могу научить. Но сначала… моя история.

– Ладно.

– Будешь записывать?

– Наверное, стоит. – Я пошел к столу за блокнотом. – Погоди, – сказал я.

Стояла такая весенняя ночь, когда словно мир принял душ. Небо – застиранного темно-серого цвета. Я увидел, как между лужами скачет промокшая растрепанная белка. А когда в такие ночи темнеет, тишину замечаешь не сразу. Часы и часы постоянного шипения дождя – и уже привыкаешь, что весь мир стерт белым шумом. Тут я услышал тишину. Она о чем-то напомнила.

Странно. Она напоминало о тишине после того, как мы с моей девушкой поссорились в последний раз. После многих недель разговоров, разговоров и еще раз разговоров. Обвинений и приступов ругани, клятв и яда, – и в конце концов мы истощили друг друга, как пловцы, идущие против течения. И лежали, выброшенные на берег, выбившись из сил, могли только дышать, понемногу возвращаясь к какому-никакому подобию спокойствия. Но на самом деле это просто брала свое усталость. Больше говорить было не о чем. После стольких бесполезных слов – молчание.

Я думал, что усвоил тот урок раз и навсегда. Но пришлось повторить его с женой. Пришлось на горьком опыте узнать, что иногда просто ничего не получается. Как ни старайся. Как бы тебе ни хотелось. В конце концов все заканчивается. И я держался до самого-самого-самого последнего момента. Пришлось узнать: боль бывает такой сильной, что ее уже и чувствовать смысла нет. Такой жестокой, что, как я осознал, я бы не пожелал ее и худшему врагу. Тогда зачем терпеть, когда ее причиняют мне?

И то забытое воспоминание вдруг что-то во мне уладило. Принесло мне спокойствие. До сих пор понятия не имею, как. Но тогда знал, что хочу иметь такую способность больше всего, что когда-либо хотел. Я хотел уметь избавлять людей от самого худшего. Руди вернул мне болезненное воспоминание, которое он стер.

А если так смогу я?

Стирать болезненные воспоминания?

Что, если Руди может меня научить?

Понимаешь, у меня и так уже был дар вытягивать правду из тех, кто не хочет ее рассказывать. Шпионы. Солдаты. Преступники. Лжецы. Этим занимаются такие, как я. Почти все в конце концов начинали говорить. Но что, если – и эта мысль ударила, как молния, – что, если я бы мог гарантировать, что они забудут все секреты, когда их расскажут? Что, если бы я мог их стирать? Кто бы тогда отказался все выложить? Они бы были невиновны, правильно? Я бы смог раскрывать в людях все двери. Выносить на свет все. Мог бы узнать все секреты – и пощадить их совесть.

Вот что за историю рассказал Руди. Он начал:

– Когда ВД молодые и глупые, я говорю им правду.

«Вы не родились, – говорю я. – Вы случились после того, как очнулся ваш Ду-Да. В какой-то миг после языка, но до сознания. Они открывают дверь – и вы выходите наружу».

Маленькие еще не понимают, что значат слова.

Я и сам тогда многого не понимал. И сейчас не понимаю. Только знаю, что я люблю и что я не умру.

Когда мой Ду-Да разбудил меня, я словно спал в темном ящике – тогда я еще не знал, что такое «чулан». Он открыл дверь – и я его увидел: маленький мальчик в пижаме, будто желтая морская звезда в мешке, только лучей маловато. (Морская звезда висела у него на стене – так я и узнал, что это).